ММВБ 2 373 -2,6%  Nasdaq 11 355 -0,3%  Биткойн 30 104 -0,8%  USD/RUB 60,0250 -3,2% 
РТС 1 240 -0,5%  S&P500 3 901 0,0%  Нефть 113,1 0,2%  EUR/RUB 63,5935 -2,9% 
Dow 31 262 0,0%  FTSE100 7 390 1,2%  Золото 1 854 0,4%  EUR/USD 1,0593 0,4% 

27.01.2022 15:37:42
01/27/2022 03:37:42 PM UTC+0300

Залечить рану: как Оксана Васякина написала роман о поездке в Сибирь с прахом матери

4 февраля состоятся финальные дебаты литературной премии «Нос» (Новая словесность). Один из самых ярких претендентов на победу — прозаический текст поэтессы Оксаны Васякиной «Рана». Он успел привлечь внимание читателей и критиков, вошел в короткий список премии «Большая книга» и вызвал волну обсуждений. «Рана» — пример интеллектуального автофикшена, где сюжетное повествование чередуется с эссеистическими наблюдениями и размышлениями. Поэтесса везет прах матери из Волгоградской области в Сибирь, чтобы похоронить на родине рядом с бабушкой и теткой. Из Волгограда в Иркутск через Москву и Новосибирск она добирается на самолете, затем 14 часов едет на автобусе через тайгу в маленький город Усть-Илимск. Из очень личных переживаний у Васякиной получился откровенный текст о памяти, собственной сексуальности, взаимоотношениях матери и дочери, сущности женщины и ее месте в сегодняшней системе координат. — «Рану» определяют как русский автофикшен. Понятно, что каждый автор пишет о том, что знает. Но один выбирает для этого художественную форму, а другой исповедальную. Не было желания спрятаться за вымышленными героями? — Изначально я определяла «Рану» как роман-поэму, потом мы пришли к выводу, что это все же роман, хотя в «Рану» включен большой поэтический цикл, который называется «Ода смерти», это квинтэссенция всей книги. «Рана» основана на реальных событиях. Для меня был большой конфликт в том, что моя мать умирала не там, где родилась. У культуролога и философа Оксаны Тимофеевой есть прекрасное эссе о том, что чувство родины очень сложное. Для меня большой вопрос: как получается, что люди рождаются среди сопок, а умирают в степи? Это противопоставление всегда было очень серьезным для меня лично, потому что мой отец был из Астрахани, из степи, а мать из сопок, и я была готова отдать все ради того, чтобы вернуть ее в родной Усть-Илимск. Она с легкостью пошла навстречу и сказала: «Да, хорошо». Я сказала: «Но тогда тебя придется кремировать», и она ответила: «Окей, я готова на кремацию», и все. И для меня это был щелчок. Если возвращаться в обстоятельства, которые легли в основу книги: я покупала билеты, не зная, что мать вот-вот умрет. Я знала, что она умирает, но не знала, когда это случится, и покупала билеты для того, чтобы попасть домой. Мне очень хотелось приехать спустя 10 лет в свою Сибирь, чтобы в ней побыть. И обстоятельства складываются так, что мать умирает, а у меня уже на руках билеты. Единственное, что мне оставалось уладить — решить, как транспортировать урну, потому что этот вид транспортировки подразумевает определенные бюрократические моменты и взаимодействия с персоналом аэропортов, которые, как правило, вообще не в курсе, что происходит, если человек везет урну. Эти моменты тоже есть в тексте. Для меня это было двойное возвращение — возвращение домой и возвращение прошлого прошлому. И оно необходимо, чтобы вырваться в будущее, поэтому, собственно, героиня в конце обращается к матери на «ты» — она ее как бы разобъективирует, то есть оживляет, по сути. Многие это чувствуют и говорят, что книга о том, как дочь хоронит мать и одновременно решает собственные наболевшие вопросы. Для меня, конечно, это возвращение было очень серьезным толчком. В том числе для того, чтобы увидеть, кто я есть. Когда живешь в Москве, встречаешься с большим количеством разных людей, все время социализируешься в литературе, все время притворяешься, что ты не то, что ты есть. А тут ты заходишь в самолет в Новосибирске и слышишь вахтовиков, как они между собой разговаривают… И запах, который принесли мои попутчики на своих дубленках и пуховиках, — запах мороза, который принесен в тепло, — такой пыльный, очень узнаваемый и незабываемый запах, я его почувствовала. В книге очень много запаха, это одна из ключевых точек в тексте. Героиня постоянно чувствует запахи, она их перебирает, актуализирует. Когда я почувствовала этот запах мороза, то поняла, что я в Сибири, я дома. — Удивительно, что, отрицая противопоставление в языке высокого и низкого, а в темах телесного и возвышенного, вы так противопоставляете степь и сопки. Насколько важна география, в каких координатах существует Оксана Васякина? — Непонятно, где она существует. Мне кажется, она подвешена в воздухе, потому что она живет в Москве в съемной квартире, заваленной книгами, причем не своими. И она, конечно, живет в центре. Это положение с одной стороны подвешенное, а с другой стороны дает возможность посмотреть и на сопки, и на степь — посмотреть на все. Это та дистанция, которая выстраивается собственным опытом. Есть такое понятие в постколониальной теории — «субалтерн». Это человек, который как бы уже уехал, но еще никуда не приехал. И самое прекрасное заключается в том, что он никогда не приедет и никогда не вернется домой, потому что он уже навсегда другой. Вот это состояние «другости», именно исключенности, в том числе из собственной даже памяти, для меня важно. Можно сказать, что только исключенность из собственной памяти дает возможность работать с ней как с материалом. — В этом году ровно за это дали Нобелевскую премию — за состояние субалтерна. Абдулразак Гурна как раз всю жизнь об этом пишет — о человеке, который уехал и не приехал. Это состояние, когда ты уже не свой среди своих, но еще чужой среди чужих, и Нобелевский комитет отметил именно это ощущение. А вы будете дальше эту подвешенность использовать? — Я сейчас дописала второй роман. И, мне кажется, я до сих пор ошарашена. Он как раз будет называться «Степь». Книга выйдет в «Новом литературном обозрении», как и «Рана», и я понимаю эти две книги как диптих. Если «Рана» — это текст о том, как живет современная женщина, и о том, как женщина социализируется в литературе, то «Степь» я писала с опорой на великих русских классиков. «Степь» — это оммаж Чехову, и единственное, что меня волнует, — это дорога. Это книга о том, как я понимаю романтизацию 1990-х, в первую очередь. Сейчас это достаточно актуальная тема, хотя я об этом не думала. Меня просто очень волнует романтизация бандитов и вообще девяностых и то, как эта романтизация разрушает человеческие жизни. То, как литература и массовая культура эксплуатируют эту романтизацию, тем самым продлевая ее будущее. «Степь» — история про мужчин, молодость которых пришлась на 1990-е и которые погибли в течение последних двух десятилетий, потому что в том числе попались на этот романтический миф, и я критикую этот способ мыслить. Для меня лично в «Ране» важно было проработать отношения с матерью, а в «Степи» разрабатывается тема отношений дочери и отца. Причем отца, которого она практически никогда не видела, потому что он был то в гараже, то в тюрьме, то еще где-нибудь, и она, в общем, пытается в незнакомом мужчине найти хоть что-то, что связано с ней. — Это тоже автофикшн? — Нет, это ядерный фикшн. «Степь» более литературная и она мне легче в формальном смысле далась, потому что я уже поняла, как писать роман. Когда я писала «Рану», мне было еще не очень понятно, как работать вообще, поэтому многие решения принимались в процессе, и мне это очень нравится. А «Степь» я сразу поняла. Я знала, как она будет выглядеть, и единственная моя задача была — встроить эти представления в текст. У нас с издательством была договоренность про дедлайн, я его выдержала и за полгода написала книгу. — Быстро. — Теперь я так не могу, выдохлась. Я в течение последних десяти лет отдавала предпочтение поэзии. Когда я написала роман, мне стали задавать вопросы про современных прозаиков, и я поняла, что ничего не знаю, и мне пришлось буквально за последний год наверстать и понять вообще, как устроена сегодняшняя проза. Но по-прежнему, когда мне задают вопрос «что для вас важно», я отвечаю — Лианозовская поэтическая школа. Это поэты 1960-70-х годов, которые жили на севере Москвы в бараках и писали о том, как живется в бараке. — Мы говорили о «Ране» в публичном интервью на Красноярской ярмарке книжной культуры, и я была удивлена, как много к вам подходило женщин в возрасте с благодарностью «за честно показанную материнскую рану и отношения матери и дочери». Я повторю сейчас вопрос одной пожилой дамы из зала. Она спросила: «Вы пишете, что женщина вправе распоряжаться собой, выбирать свой путь любви, своих отношений. Вы знали, что получите за это сполна, когда писали роман?» (речь идет в том числе об упоминаниях однополой любви, — Forbes Woman). — Конечно. Я всю жизнь получаю сполна и буду это делать до последних своих дней. И я считаю, что это моя миссия — говорить то, что я знаю, и заниматься тем, что мне интересно. И писать правду, для меня это очень важно. Чем бы ни являлась правда. Да, я получу сполна, я получаю сполна, и я в целом готова. Я считаю, что живу сейчас на земле — и имею в виду сейчас планету Земля — в которой лежит огромное количество женщин, много поколений, которые не могли сказать то, что я говорю. Я не имею права утверждать, что говорю за них, но я понимаю, что моя жизнь — это возможность сказать то, что хочу сказать я и что, возможно, хотели сказать другие женщины. И для меня это то, ради чего, собственно, я живу. Это моя жизнь и моя борьба. И я к ней готова. Когда я читаю разные отзывы о «Ране», в том числе о том, что книгу выбросили в помойное ведро, не выдержав напряжения, я думаю, что я работаю хорошо и горжусь собой в этом смысле. — Еще все та же дама из Красноярска, долго рассуждая о том, как вы честно пишете о любовных отношениях между женщинами, о принятии себя и своей сексуальности, в конце спросила «А все-таки, у вас сегодня есть мужчина?». И это очень показательно. Несмотря на все разговоры о феминизме, возможностях и прочем, в нашем обществе очень сильны убеждения, что женщина не может справиться без мужчины. Что вы на это отвечаете? — Известно, что Сибирь — это, в первую очередь, пространство ссыльных. Это место, где мы живем на костях. Будучи маленькой девочкой, я во дворе услышала не самое приятное слово, обозначавшее романтические отношения между двумя женщинами в обстоятельствах тюрьмы, и я подошла к маме и спросила, что это значит. И мама мне ответила: «Ты знаешь, в тюрьме часто женщины сами не справляются, и им нужна помощь». И это еще один вопрос, который я себе всю жизнь задаю. Я жила с мамой, бабушкой, тетей и с множеством разных женщин, я росла с ними и видела, сколько всего они делают. И мне никогда не было понятно, что женщине может быть нужно такого особенного и что она не может сделать сама, как она может не справляться, если на ней все стоит? Я в это не верю. Мне финский журналист Юсси Конттинен, который прожил год в Якутии со своей семьей и написал об этом книгу, задал вопрос о женщине в русской литературе, — кто она сегодня, и что она делает. Отвечая на вопрос Юсси, я вдруг вспомнила воплениц-плакальщиц в русских обрядах. Фигура вопленицы — той, кто смотрит на мир, называет вещи своими именами — в русском обряде необходима. Вопленица приходит в дом, чтобы сказать: он, она, они мертвы, и вы должны с этим смириться. В литературе я себя в целом так ощущаю. Я строго подхожу к своим текстам, я предельно рациональна, но мне как раз кажется, что определение вопленица для данного случая очень подходит. Также я вспомнила эссе поэта Александра Скидана, которое называется «Сильнее Урана» по строчке стихотворения Елены Фанайловой. Скидан — свидетель литературы и поэзии девяностых, он видит, как заканчивается Советский Союз и начинается нечто, где все наизнанку. И пишет о том, что когда вообще все сломалось, именно женщины взяли на себя очень много тем, которые до этого не были проговорены. Например, Елена Фанайлова пишет о войне в Афганистане, при этом пишет как о войне, которая является поражением по определению, потому что любое насилие — это уже проигрыш. У меня такая сильная любовь к современной поэзии потому, что она аккумулирует смыслы. Поэзия — это работа компрессии. Я чувствую преемственность от поэтесс девяностых и нулевых. Когда у меня случаются разговоры с Еленой Фанайловой, я напрямую говорю ей, что она моя поэтическая мать. — «Рану» заметили, книга вошла в короткие списки больших премий. Это важно или это просто приятный побочный эффект прочтения? — Для меня это суперважно. Я никогда не скрывала, что предельно амбициозна. Когда у меня спрашивают, чего ты хочешь, я отвечаю, что хочу быть писательницей. Я никогда не кокетничаю и не говорю «ой, вы знаете, так приятно, но это не так важно». Я хочу премии, я хочу признания, я хочу любви читателей, я хочу тиражи. Почему я не могу хотеть реализоваться как профессионалка? Да, есть то, что называется, обходной путь, например, заниматься самиздатом. Но для меня важно, что я являюсь наследницей определенной литературной интеллектуальной традиции, являюсь наследницей русской литературы вообще. И когда мне говорят: «Ты разрываешь традицию, ты портишь литературу», я возражаю: «Нет, я ее преобразую! я ее обогащаю своим текстом!», и это важно для меня. И я, конечно же, куплю себе платье и пойду на премию вручения, красивая сяду и буду ждать. Потому что для меня это праздник, для меня это в том числе ступень перехода. Литературные премии — это же про карьеру. Сначала ты пишешь стихи, и у тебя выходит маленькая книжечка. Потом ты пишешь стихи, и у тебя выходит книжечка тверденькая, и тебе дают премию для молодых авторов, как мне дали премию «Лицей». Я работаю, я расту как писательница и как поэтесса, и мне необходимо признание, потому что иначе зачем я это делаю? — Таким подтверждением издательско-читательского интереса обычно бывают переводы на другие языки. Что происходит с «Раной» на мировом рынке? В 2021 году на международных книжных ярмарках был интерес к теме женских голосов в русской литературе. Проза поэтов и молодых писательниц, которые говорят о сегодняшнем дне, вызывает большой интерес. — Сначала, как только «Рана» вышла и купили права в США, издательство Catapult Book, это такое нишевое издательство, которое занимается в том числе феминистской литературой, решило переводить ее на английский. Также выйдут книги на финском и на французском. — Какой судьбы вы бы хотели для своей книги через 10 лет? Где бы хотелось ее видеть? У кого в руках и на каких полках? — Я, конечно же, хочу в вечность. И, собственно, туда все время иду. Это моя задача на жизнь. И я очень буду счастлива, если мою книгу будут мне припоминать спустя 10 лет и говорить «это та самая Оксана Васякина, которая написала «Рану», а потом написала это и написала это». Я с большим интересом слежу за современными тенденциями, именно связанными со славой. Например, когда ты тиктокер, ты можешь взять эти просмотры и это внимание разом монетизировать. Но для меня из-за того, что я человек из аналоговой эпохи (я родилась, когда не было интернета и интернетом начала пользоваться в 18 лет), очень важна аналоговая история — очень долгий кропотливый труд и очень длинный путь торможения. Когда фура идет, она настолько тяжелая, что не может резко затормозить, как обычная легковушка. И я бы хотела, чтобы «Рана» ехала как фура. — Важно продолжать оставаться, в первую очередь, поэтессой или писательницей? — Когда я вставила огромный поэтический кусок в «Рану», для меня это было радикально важно, потому что поэтесса без стихов — это странно. Когда я писала прозу, очень боялась перестать писать стихи. Но как только мы с редактором сдали «Рану», я пошла на берег зимнего моря (я тогда была в Анапе) и написала первое стихотворение после «Раны». И то же произошло со «Степью»: я дописала, пожила немножечко в анабиозе, села и написала стихи, как всегда про смерть, как я люблю. — А помните ощущение, когда книга впервые оказалась в руках? Что сказала материалистка внутри? — Когда мы презентовали книгу на Non-fiction год назад, мне очень понравилась метафора, которую подарил «Ране» Лев Оборин. Он сравнил ее с урной, которую героиня везет, потому что эти буквы, как прах, рассыпались и собрались в книгу. То же самое происходит с телом — оно рассыпается и в виде праха потом собирается в одну капсулу. Для меня это важная замена. Я принесла свою жертву — я похоронила и отдала земле тело матери, и ее капсулу положила туда, где она просила — и мне реальность вернула другой объект, смотря на который, я радуюсь. Мне кажется, что именно в названии «Рана» очень много радости фонетически. Поэтому книга не названа «Травма», травма — это нечто другое. Рана выделяет сукровицу, которая заживляет то, что ранено.
Чтобы прочитать статью полностью, пройдите по ссылке "finanz,ru"


Добавить или редактировать инструмент

Новости партнеров
Новости партнеров
Загрузка...

Новости

  • Новости о Акции
  • Все новости
pagehit